Матренин двор ♡

Приезд в деревню Летом 1956 года Игнатич возвращался в советскую Россию. После жизни в пыльной горячей пустыне ему хотелось поселиться посреди прохладных лиственных лесов, «затесаться и затеряться в самой нутряной России», хотя там его лет 10 как никто не ждал. Ещё год назад Игнатича взяли бы только чернорабочим, но теперь «что-то начинало уже страгиваться». В областном центре он попросился на должность учителя математики где-нибудь подальше от города. Проверив каждую букву в документах, Игнатича отправили в место со странным названием «Торфопродукт». Торфопродукт оказался железно­дорожной станцией на 184-м километре от Москвы, «по ветке, что идёт к Мурому и Казани». С неё невозможно было уехать: там никогда не было билетов. Когда-то там «стояли… и перестояли революцию дремучие, непрохожие леса», но нынешний председатель колхоза их вырубил и выгодно продал. Теперь посёлок стоял между торфяными низинами, по вечерам в клубе там играла громкая музыка, а местные пьяницы пыряли друг друга ножиками. Игнатич уже начал жалеть о тишине азиатской пустыни, когда на местном базарчике познакомился с женщиной и узнал от неё, что за посёлком есть целый ряд небольших деревенек с дивными русскими названиями — Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни, Шестимирово — которые грели Игнатичу душу. Дом Матрёны Новая знакомая отвела Игнатича в деревушку Та́льново, где он снял угол в доме у пожилой Матрёны Васильевны. Дом состоял из просторной избы с печью и отдельной горницы. Кроме Матрёны и меня жили в избе ещё: кошка, мыши и тараканы. Кошка была немолода, а главное — колченога. Она из жалости была Матрёной подобрана и прижилась. Матрёна в тот момент болела: эта хворь налетала на неё неожиданно и укладывала в постель на несколько дней. Она долго отнекивалась, предупреждала, что часто болеет и не умеет готовить. Продуктов в Торфопродукт почти не привозили, и люди ели в основном картошку, сдобренную комбини­рованным жиром. Наконец, «поладили о цене и о торфе, что школа привезёт», и Игнатич остался в Матрёниной избе: это была та самая «кондо́вая Россия», которую он искал. Здоровье и вера Когда в Матрёнину жизнь «врывалась временами тяжёлая немочь», за ней ухаживала близкая подруга Маша. Маша — близкая подруга Матрёны, дружат с детства, опекает подругу, ухажи­вает за ней во время приступов болезни. Фельдшерицу вызвали только однажды. Она заставила Матрёну сдать анализы, посылала их в районную больницу, но дело заглохло. Матрёна рассказывала, какие тяжёлые мешки таскала в молодости и как однажды остановила на ходу испуганного коня. Но бесстрашной она не была: боялась пожара, молний и поездов. На Крещение Матрёна ходила в церковь за святой водой, но не была особенно религиозной, скорее даже суеверной язычницей. Только грехов у неё было меньше, чем у её колченогой кошки. Та — мышей душила… Только в этом году святой воды ей не досталось: кто-то забрал её котелок, стоявший среди других у алтаря. Работа в колхозе и отношение к деньгам Денег она не получала многие годы: пенсии ей не платили, родные почти не помогали. А в колхозе она работала не за деньги — за палочки. За палочки трудодней в замусленной книжке учётчика. Всю осень Матрёна добивалась пенсии и ходила по инстанциям за много километров от дома. Обнаружилось много несправед­ливостей: женщина была больна, но инвалидом не считалась; всю жизнь проработала в колхозе, а не на заводе, поэтому пенсия ей полагалась только за потерю кормильца. Мужа у Матрёны не было уже пятнадцать лет, и теперь добыть справки о его стаже было нелегко. Остальное время она занималась хозяйством: копала картошку, добывала сено для единственной козы, подворовывала торф у треста, чтобы не замёрзнуть зимой. Новый председатель урезал Матрёнин огород, оставив ей пятнадцать соток неплодородной песчаной земли, и за эти сотки заставлял её работать на колхоз бесплатно. Соседям Матрёна тоже в помощи не отказывала — её звали копать картошку, вспахать огород. Денег за помощь она не брала. К зиме жизнь Матрёны наладилась: ей стали платить пенсию, да и от жильца плата шла. Она справила себе валенки и пальто, в подкладку которого зашила двести рублей — себе на похороны. Молодость, Фаддей и замужество Матрёна и Игнатич привыкли друг к другу. Женщина не мешала жильцу работать по вечерам, о прошлом не расспрашивала — тот сам сообщил ей, что много лет провёл в тюрьме. Игнатич тоже «не бередил её прошлого», даже не предполагая, что в жизни Матрёны было что-то значительное. Однажды к Игнатичу пришёл Фаддей Григорьев и попросил поставить хорошую оценку своему сыну — самому злостному двоечнику в классе. Фадде́й Миронович Григо́рьев — высокий лысый старик, старше 60 лет, с чёрными усами и бровями, с густой чёрной бородой и баке­нами, жадный, вспыль­чивый и жестокий. Борясь за высокий процент успеваемости, районные школы переводили из класса в класс даже самых отпетых двоечников, но Игнатич не хотел ставить незаслуженные оценки и отказал. Поздно вечером Матрёна призналась, что когда-то чуть не вышла за Фаддея замуж, но он не вернулся с Первой мировой войны. Прождав три года, Матрёна вышла замуж за его младшего брата Ефима и переехала в дом, где и прожила всю жизнь — раньше он принадлежал Григорьевым. Ефим Миронович Григо́рьев — муж Матрёны, младший брат Фаддея, пропал на войне. Летом сыграли свадьбу, а осенью Фаддей вернулся из венгерского плена. От злости он чуть не зарубил топором Матрёну и родного брата. Стал на пороге. Я как закричу! В колена б ему бросилась!.. Нельзя… Ну, говорит, если б то не брат мой родной — я бы вас порубал обоих! Жениться на местной Фаддей не стал — разыскал в соседней деревне невесту с именем «Матрёна», построил отдельную избу, наплодил детей. Сама Матрёна рожала шесть раз, и ни один ребёнок не выжил. Потом Ефим ушёл на Вторую мировую войну и пропал. Оставшись одна в огромной избе, Матрёна взяла на воспитание дочку Фаддея, Киру, и недавно выдала её замуж за молодого машиниста. Кира — младшая дочь Фаддея, воспи­тан­ница Матрёны, добрая, забот­ливая. Теперь только Кира помогала одинокой старухе. Трагедия на железно­дорожном переезде Матрёна завещала Кире часть своего дома — горницу. Через несколько дней мужу Киры выделили участок земли. Чтобы удержать его, надо было срочно что-нибудь построить, но лес на торфяниках давно вырубили. К Матрёне зачастил Фаддей с просьбой отдать горницу, и та согласилась. Февральским утром Фаддей с сыновьями мигом разобрали строение. Вывезти брёвна сразу не удалось: разыгралась метель, потом началась оттепель. Трактор с большим санным прицепом приехал только через две недели. Весь сруб на санях не уместился, и сыновья Фаддея на скорую руку сколотили ещё одни сани. Матрёна бегала среди мужчин, помогала. Тогда Игнатич в первый и последний раз рассердился на Матрёну: та по ошибке надела его телогрейку и испачкала рукав. Старая лагерная телогрейка была дорога Игнатичу, она не раз спасала его от холода. Две ходки трактористу делать не хотелось, поэтому к трактору привязали оба прицепа. Выехали поздно вечером, угостившись самогоном. Матрёна увязалась следом. Ночью к рассказчику пришли четверо, двое из которых были в железно­дорожных шинелях. Пришедшие стали расспрашивать, с этого ли двора уезжал трактор, и пил ли тракторист перед отъездом. О пьянке Игнатич умолчал, а после ухода незваных гостей бросился убирать остатки попойки. Железно­до­рожники ничего не объяснили — о беде рассказала прибежавшая вскоре Маша. На переезде через рельсы самодельные сани застряли и начали разваливаться — Матрёна бросилась помогать мужикам. В это время со стороны станции шло задом два сцепленных паровоза с выключенными фарами. Они наехали на сани, раздавили суетившихся возле них людей, в том числе и Матрёну, и повалились набок. Похороны и раздел имущества На следующий день Матрёну отпевали и долго оплакивали. Игнатич узнал, «что плач над покойной не просто есть плач, а сво­его рода политика». Посторонние плакали тихо и далеко от гроба, а близкие родственники оплакивали покойную громко, склонившись к самому её лицу. Хозяйством мигом завладели три её сестры, о которых раньше и слышно не было. Кирин муж, машинист, попал под суд, поскольку должен был предупредить о перевозке брёвен через пути, но не сделал этого. Искорёженные рельсы на переезде ремонтировали три дня. Ремонтники грелись у костров, сложенных из остатков горницы, а первые уцелевшие сани так и остались стоять у переезда, и это терзало душу жадного Фаддея. Получив наконец разрешение, он свёз остатки горницы к себе во двор, а на следующий день похоронил сына и женщину, которую когда-то любил. Из Матрёниного наследства ненасытный старик вытребовал себе сарай, где жила коза, и забор — остальное разобрали сёстры. Искренне горевала по Матрёне только Кира. Избу Матрёны заколотили, и Игнатич переселился к её золовке — сестре мужа. Та рассказала об умершей много нового. Муж Матрёну не любил и имел любовницу; хозяйкой она была плохой, нечисто­плотной, за достатком не гналась и бесплатно помогала чужим людям. Игнатич слушал эти неодобри­тельные речи и вспоминал чудесную женщину, которая о людях думала больше, чем о вещах, бесплатно работала на других и, брошенная мужем, похоронившая шестерых детей, осталась открытой и общительной. Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша.